andrey_trezin (andrey_trezin) wrote,
andrey_trezin
andrey_trezin

Category:

КНИГА СТИХОВ АНАТОЛИЯ КОБЕНКОВА



Томик избранной лирики замечательного русского поэта Анатолия Кобенкова (1948-2006) к весне должен выйти в московском издательстве «Art House media». Составлен он другом Толи поэтом Олегом Хлебниковым. Называться эта, еще не изданная, но уже классическая книга, будет «Уже не уйду никуда….». АЧ

Анатолий КОБЕНКОВ

*      *      *

До чего же я жил бестолково!
Захотелось мне жить помудрей:
вот и еду в музей Кобенкова,
в самый тихий на свете музей.
Открывайте мне дверь побыстрее!
И, тихонько ключами звеня,
открывает мне сторож музея,
постаревшая мама моя...

ОСЕНЬЮ, КОГДА ЛЕТЯТ ЖУРАВЛИ...

Лето кончилось, поздно цветам распускаться.
С тополей опускаются желтые листья,
и дежурный по роте дневального заставляет
заметать их подальше от зоркого взгляда начальства.
Мы лежим на траве и на листьях, вчера облетевших,
и молчим: нам известно – в такие минуты
надо просто молчать, потому что летят журавли.
Рядовой Иванов, прослуживший уже больше года,
за прогулы отчисленный из медицинского института,
курит «Север» и морщит широкие брови,
и полет журавлей называет легко: – Ностальгия...
Рядовой Кадырбаев травинку грызет – он не курит.
– Почему, – обращается он к Иванову, –
ты зовешь журавлей, улетающих вдаль, ностальгией?
Рядовой Иванов о камешек плющит окурок,
обнимает колени и всем говорит: – Ностальгия –
это грустная штука, болезнь, непонятная людям,
Ностальгия – тоска по земле, на которой родился,
по любимой... Мы смотрим в озябшее небо:
журавли улетели, за ними летят облака...
Рядовой Коробков получил от жены телеграмму.
«Ваня, дочка у нас, – сообщила жена Коробкова, –
напиши нам, ты рад?» Коробков улыбается грустно,
говорит: – Назову-ка я дочь Ностальгией.
– Молодец, – говорит рядовой Иванов, – Ностальгия!
Ностальгия Ивановна, Настя! Красивое имя...
Мы смеемся, и каждый, наверное, слышит,
как в далеком Воронеже громко ревет Ностальгия,
и глаза у нее – как у нашего Коробкова...
Коробков говорит: – Пойду, отобью телеграмму...
Мы идем с ним на почту, и листья шуршат под ногами...
– Хорошо бы домой, – говорит рядовой Коробков.


*      *      *

                 Евгению Винокурову

Я в лес хотел. Сержант Карпеко
не отпускал меня, и я
шел медленно в библиотеку
решать загадки бытия.

Там тускло лампочка горела,
и офицерская жена
в окошке выдачи старела
и потому была грустна.

Мы с ней сдружились постепенно
и, глядя в полутемноту,
я спрашивал: – Читали Стерна?
– Нет, – отвечала, – но прочту.
И спрашивала: – Вы читали
Стихи Асадова в журнале?

Я рылся в книгах, я любил
смахнуть с обложек сетку пыли,
и потому меня любили
Онегин, Жан Кристоф и Мцыри,
Рембо и Кант Иммануил.

Когда б не книги, не подшивки
газет истлевших – может быть,
я мог бы совершить ошибку
и их хозяйку полюбить:
библиотекарши рука
была, как бабочка, легка.

Я мог бы по уши влюбиться,
но этому – как я открыл –
мешал сержант, мешали птицы
и лес, в котором я не жил.

И книги на потом оставив,
уже совсем не по уставу,
я подоконник перелез
и вышел самовольно в лес.

Я вышел к медленной реке.
Уже темнело. То и дело
невидимая птаха пела
на непонятном языке,
росою пахло, и звезда
в сырое облако стучалась,
и облако отодвигалось
и уходило в никуда.

ВИЗИТ

Тетя Нехама уселась
на чемодан и сказала:
– Здравствуйте, я ваша тетя! –
А дядя Ефим сказал:

– Допустим, вы наша тетя,
но чем вы докажете это? –
А дедушка Лейб согласился:
– Должен быть документ.

Тетя всплеснула руками
и закричала:
– Мерзавцы,
биндюжники, мародеры,
я ваша тетя, и все!

– Это другое дело, –
сказала бабушка Эстер.
– С этого бы и начинали, –
дядя Ицик сказал.

И все закричали «вейзмир»,
бросились к тете Нехаме,
стали кричать и плакать
на несколько лет вперед –

ровно настолько,
насколько
смерть была терпелива.
Потом она тоже сказала:
– Я ваша тетя, и все!..


ВОСПОМИНАНИЕ О ВАМПИЛОВЕ

И отмеривши шагами
краешек земли,
мы однажды вместе с вами
полночь перешли,

Александр Валентиныч,
Саня — на часок...
Август спелой паутиной
холодит висок,

чтобы виделось не боле,
чем тому окну,
что глазницами — на поле,
а зрачком — в страну,

чтоб стакан вина сухого
и полночный час
через песенку Рубцова
рассмешили нас...

И смеемся мы, и плачем,
зная наперед:
будет смерть, потом — удача,
не наоборот...

* * *


Мы хоронили Владика зимою,
метелило, был месяц до весны;
мы засыпали Владика землею,
своей тоской и иглами сосны.

Не ведая, как поступить получше,
чтоб Владика вернее схоронить,
мы всю его последнюю получку
пустили на коньяк,
а на свои —

все, что смогли, купили и достали:
могилу, гроб, тяжелые венки
и тумбочку,
а дальше мы не знали,
как поступать, и пели, дураки...

*      *      *

Вы спрашиваете, кто я?
А Никто. Я дед Пихто, я старое пальто,

дырявый зонт, дырявые носки,
смотритель ночи, пасынок тоски;

я посох из залысин и сучков
Иова,
я, быть может, сам Иов,

горошинка для дудочки —
дыхни, качни ее, под музыку столкни,

под песенку из влаги и огня...
под плетеньку, под петельку меня...

*      *       *
                  Андрею Чернову

Дерево, которое люблю,
одинокой птице уступлю,
песенку – усталому соседу,
перочинный ножик – кораблю...
Завтра я уйду или уеду,

послезавтра напишу: ну что ж,
я уехал, потеряйте нож,
взбейте море, птицу накормите,
отнесите дерево под дождь,
песенку от страха сберегите...


*      *       *

Сумерки... Она – по локоть в фарше,
он – с «бычком» (в дыму, но без огня) –
через год она умрет от фальши,
он – от скуки, склоки и вранья,
в среду и четверг, согласно справке,
впустят их в кладбищенскую мглу,
дети их: девицы сядут в лавки,
парни – в тюрьмы, внуки – на иглу,
жизнь пойдет раскручиваться дальше,
то есть безустанно умирать
в среду – от тоски, в четверг – от фальши...
в выходные сдуру воскресать...



*      *       *

Я обнял бы тебя, убаюкал бы враз, но сейчас
возникает пейзажик, и длит расстоянье меж нами
час Марии, младенца, пещерного сумрака — час
Вифлеемской звезды над бредущими к свету волхвами.

Я не боле, чем плотник, за срубом сработавший сруб,
назаретский босяк, с молодухой намыкавший горя,
рогоносец от Бога, на Бога имеющий зуб –
оттого, что не голубь… Зачем, Гавриил, я не голубь?

Собирайся, Мария, наливай в свою грудь молоко,
желтой пяткой ударь в голубое ослиное брюхо!
И гора, и верблюд поскорее пройдут сквозь ушко
полустертой иглы, чем печаль через Богово Ухо:

авоэ-авоа… Вифлеем, коли можешь, прости
кровь твоих малышей… Как в прабабкиной песне поется,
авоэ-авоа… Я, конечно, могу их спасти,
а спасу Иисуса, Марию, себя рогоносца…

*      *      *

Приходила бабушка — та, что русская:
попила из дедушкиного ковша,
а потом сидела, подсолнух лузгала...
И подсолнух хорош, и она хороша....

Приходила бабушка — что еврейская,
попросила: «Дедушке напиши,
что глаза повыцвели, душа потрескалась»...
Но душа хороша, и глаза хороши...

Мы вздохнули враз, вспоминая дедушек,
заревели, подумав, что для утех —
и второй, и первый — гостят у девушек,
но один — у этих, другой — у тех.

Так ревели споро мы — я да бабушки,
что земля набухла, и через час
отшумела пшеница, взошли оладушки
появились, брызгаясь и лучась,

ребятишки: у кошки, потом — у лошади,
а потом — у собачки, и я нашел,
что легко быть бабушкой, лучше — брошенной:
и тебе, и дедушке хорошо.

Автоэпитафия

Ничего не остается –
только камни да песок,
да соседство с тем колодцем,
что к виску наискосок.

Никуда уже не деться –
успокойся, помолчи…
Пусть дорога по-над сердцем
рассыпающимся мчит, —

хорошо бы к ней пробиться
чем-то вроде родника –
пусть и птица, и девица
припадут к нему напиться…
Выпей мой зрачок, девица,
чрез соломку червячка!..

Русаку и иудею,
как русак и иудей,
я взываю, как умею:
влажной смертушкой моею
свою грядочку залей…


*      *      *

У Андрея – куда ни пойдет он – Пушкин,
у Ильи – куда ни посмотрит – Блок,
у тебя Шопен не сходит с вертушки –
с позапрошлого года и царь, и Бог...
Все при ком-то – молятся на кого-то,
все кого-то слушаются, а я,
как школяр при правилах – при заботах,
к бытию не дотягиваюсь из жития.
Но при этом мне холодно или жарко,
высоко, просторно, а иногда
мне не спится: Андрюшу, Илюшу жалко, –
и тогда я еду в их города,
нахожу дома их, и потому что
раздается в комнатах их звонок,
мой Андрюша думает: это Пушкин,
а Илюша думает: это Блок.

*      *       *

«Из одра и сна воздвиг мя еси»,
убей мое тело, а душу спаси,

прикрой меня светом, раскрой мне тетрадь,
и душу укрáди, и сердце растрать...

А я свое тело – на скользкий полок
из досок тоски на гвоздочках тревог,

а я свои очи – в пустой потолок,
а свои ночи – в тугой узелок... –

всю жизнь в узелок, всю родню в узелок...
Вот Бог, я скажу им, а вот вам порог,

тропа на земли и тропа в небеси...
Из одра и праха воздвиг мя еси...

*      *      *

И ты меня переживешь,
мой ангел, а пока
переживи со мною дождь,
дорогу, облака,
сирень, которая цветет,
а завтра отцветет,
свирель, которая поет,
а завтра отпоет,
и смерть, которая придет
и к деду отведет…

Переживи меня, мой друг,
не покидай, мой друг,
ни первый луч,
ни дальний луг,
ни предвечерний звук…

Ты рядом, но уже сейчас
я говорю: любил, —
чтоб свет, которому без нас
и белый свет не мил,
светил тебе и в дальний час,
как час назад светил…


УШЕЛ ЛУЧШИЙ СИБИРСКИЙ ПОЭТ

На него писали некрологи при жизни. Неоднократно. Не по ошибке. Им очень хотелось, чтобы Анатолия Кобенкова не было. Чтобы никто не мешал им ксенофобскую графоманию выдавать за гражданскую лирику. Чтобы не
существовало в Иркутске никакого «демократического» Cоюза писателей и не приезжали на Байкал, на ежегодный международный фестиваль, лучшие российские и зарубежные писатели, не любящие ура-патриотической риторики.
Удивительно, что заклятым врагом для провинциальных черносотенцев стал такой мягкий и добрый человек, как Толя. Но в том-то, наверное, и дело, что сами его интеллигентность и бесспорная поэтическая одаренность их раздражали. Всем, что писал и делал, он напоминал об утраченной норме, хорошем вкусе, необходимости знать и чувствовать родной язык… Господи, почему подавляющее большинство наших нынешних «патриотов» так плохо пишут и говорят по-русски!
Когда Толе перевалило за пятьдесят пять, отдавать силы постоянной борьбе, да и просто жить в поле ненависти стало уже невозможно, обидно тратить на это годы жизни. Хотя кто мог знать, что их оставалось уже совсем немного…
Он переехал в Москву. Но и про свои иркутские дела не забывал — продолжал возиться с молодыми земляками, иначе они бы почувствовали себя осиротевшими, уже из Москвы организовывал Международный поэтический фестиваль на Байкале и приезжал в Сибирь его вести, поддерживал иркутских друзей. И переехав в Москву, он остался лучшим сибирским поэтом.
В Москве Кобенков возглавил Илья-премию, пестующую молодых («Новая» неоднократно о ней писала), через Фонд Сергея Филатова организовывал литературные вечера и выступления писателей. Последнее, чем Толя ревностно занимался, была подготовка Первого международного фестиваля русской книги в Баку, а по сути, Дней русской литературы в Азербайджане. В середине сентября этот фестиваль состоится, но уже без Толи Кобенкова… А собранный им состав участников практически гарантирует успех мероприятия. Он очень этого хотел…
Толя никогда не болел профессиональной писательской болезнью зависти. Наоборот, радовался удачам коллег по цеху, помогал многим, в том числе и мне — например, напечатать снятую ижевской цензурой поэму. А чем он не занимался, так это саморекламой, таким образом, плохо вписываясь в наступившие времена. И хотя его стихи регулярно печатали лучшие литературные журналы, боюсь, что далеко не все любители поэзии в полной мере отдают себе отчет, какого поэта-современника только что потеряли.
Достаточно внимательно (вслух) прочитать хотя бы одно стихотворение — вот, например, про библейского Иосифа («Я обнял бы тебя…»)...
А 5 сентября <2006 года>Толино сердце не выдержало.
Публикуем несколько стихотворений Анатолия Кобенкова, написанных в разные годы.
В «Автоэпитафии» Толя все предсказал — он похоронен на Переделкинском кладбище у колодца «к виску наискосок», родника и дороги.
Олег Хлебников

http://www.novayagazeta.ru/data/2006/69/41.html
Tags: стихи
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 4 comments